?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] Mar. 15th, 2013

Здравствуй, путник. Каким-то образом ты попал сюда и можешь оставаться сколь угодно долго. Хозяин ее наведывается сюда редко, но регулярно, возвращаясь из близлежащих (и не очень) лесов с добычей, о которой, собственно, иногда и поведывает. Посему, изложенное здесь – не более чем констатация фактов, но и не менее, потому как предлагается к обсуждению, хотя и не имеет цели быть таковым.

[от первого лица]Если я добавила вас в друзья, вы видите все мои записи, даже если мы с вами незнакомы. К взаимности это не обязывает, но я всегда рада интересным людям.

Tags:

январские виды

...плохого качества, но чем могла. январь, неотличимый от ноября. угадайте, где тут ноябрь




IMG_20180108_135154IMG_20180110_143443
IMG_20180110_164456IMG_20171116_161917

Tags:

[reposted post] предзимнее

разобраны по косточкам, по стебелькам, по веточкам
ветошью, тряпицами стали снегири
изнеженными лицами, иссохшими глазницами
смотрят мимо и вдаль фонари

стало серое зимним, зимнее - серым
колотый лед в бумажном стаканчике дня
терпкий смех бежит по старым венам
лежащего под снегом тряпичного коня

уличные люди веером раскинуты,
карт колодами, бочонками лото,
все часовые пояса немного сдвинуты
как у швейцара застежка пальто

тряпичный город пестрит лоскутками -
техника "пэчворк", прочерк, пробел
непроницаемой чернильной тканью
лишь небо остается не у дел



Зима близко:)

Хотела выложить что-то из старых текстов. В недоумении увидела будто иллюстрацию к Игре Престолов. (Да, опять она))
А ведь на тот момент я ее не смотрела. То есть, я примерно помню, о чем писала, но все равно смешно.

Один совсем один
ослеп совсем
и не заметит
что меньше ног
да треснули спицы у колесницы

Что видно скажите, птицы
машите крылами, птицы
да пребудет с нами
ваша мудрость
да прибудет
света воин
света ворон
не убоится
под вечным солнцем ничто не ново
поле битвы давно готово
вещают птицы
что снится волку
ухают совы
будет сурова зима.

примерно 2012-ый.
Кто-то ждал 7-ой сезон "Игры Престолов", а кто-то 4-ый "Штамма".
sKMqyQgouK5wmAYpmasMNX8cnLm
Одни люди упрекают сериал в скучности и занудности, отсутствии динамики развития сюжета, нелогичности поступков, банальности диалогов, не говоря уже о заезженных штампах и избитости темы в целом. Другие восторженно пишут "это шедевр!" Отчего такая полярность мнений? Мне кажется, это случай, когда минусы могут сойти за плюсы, и наоборот. Но не только. Сериал ценен моментами контрастов. Все как в жизни. Казалось бы, ничто не предвещало, но...
1-ая серия 1-го сезона заканчивается пробуждением зараженных под бодрую Sweet Caroline.

Апогеем шока и безысходности становится последняя серия 2-го сезона.
"You`re always late!" слышит главный герой от любовницы и коллеги, пытавшейся спасти его сына от его жены, ставшей монстром. "I will come for you". Потому что зараженные идут к тем, кого любили при жизни. Уже ничего не исправить. "It`s done".

2 3
Из метро выходит человек, который потерял всех.
5 6
В это же самое время другой герой достает сердце из подруги, бывшей раньше человеком, чтобы сохранить его, так же, как это делал другой герой, бывший когда-то его врагом.
3 4
У этого поста нет логического завершения. Просто мне давно хотелось это написать.

это прекрасно.

Оригинал взят у yelo в колыбельная – 2
Красная Шапочка, не ходи в лес,
в лесу живёт волк. А в бабушке — бес.
Не нужны ей эти французские булки,
только мягкие дети да течные суки.

К ней бегут охотники — вспороть брюхо...
На руках кровь, а в глазах — сухо.

Красная Шапочка, вспомни, как мама
говорила — "быстро" не значит "прямо".
Сядь у воды, послушай шум ветра,
пожуй травинку, подтяни гетры,

помолись богу словами простыми —
подожди охотников, иди с ними.

Красная Шапочка, мир так страшен —
вороньё да кресты по краям пашен.
Изо всей деревни изгнали бесов
да ещё из тех, кто пошёл лесом.

Вот и охотники — добрые люди...
Расслабься, милая. Больно не будет.


_____
декабрь 2016 – март 2017



...
Если долго не писать в жж, очень странно потом это делать.

***
Если зайти в топ после долгого отсутствия, 100%-но можно увидеть очередной пост о смерти жж. А по-моему, это жизнь после смерти. В него никто не верит, а он существует. Правда, прежней френд-ленты уже нет, да и френдов почти тоже нет. Когда-то (!) об этом красиво написала amritasilveria, но я не смогла отыскать тот пост.

(Людей из немногочисленных, но близких френдов буду рада видеть в лс с доп.контактами (на всякий случай:) или забегайте в вк/почту, в профиле они есть).

***
Мне жаль, что меня так долго, часто и помногу тут не было. Все-таки тут тихо и уютно. Да-да, именно так. Впрочем, это не значит никаких обещаний, даже самой себе касательно ведения дневника.

***
Раскрою подзамочные записи.
Сменю стиль журнала.
До свидания, серый Nevermore. Ты был здесь лет 5, наверное. Это очень долго. Я привыкла к тебе. И, возможно, еще верну. Но пока что время для нового.
Картинка на память.
_bmp

Пожалуй, еще переименуюсь. Прощай, "макса".

***
2016-ый был странным. Очень странным. Тягучим и пролетевшим, грустным, безумно грустным и безумно веселым одновременно, тусклым и озаренным светом в конце тоннеля, в общем, черно-белым с небывалой контрастностью.
Реальность порой не рушилась, а ускользала. Оказалось, что это гораздо хуже. Не знаешь, за что хвататься. Отчаяние и потерянность. Надежда и силы. Память привычно ищет аналогии с прошлым, но такого - точно еще не было. Самый жалкий конец света. Самое неожиданное воскрешение. Еще более неожиданное перерождение. Самое большое и безжалостное избавление от того, что казалось важным и было дорого сердцу. Обретение нового.

Мисима-2

Дочитала Мисиму "Золотой храм". Не впечатлил так, как "Исповедь маски".  Может быть, потому, что все то же самое, только под другим соусом.  Скучно и тошнотворно, хотя он сильно уступает в откровенности.Тем не менее, продолжу "Жаждой любви" и "Запретными цветами", они как раз между ними хронологически. В этом смысле, Мисима напоминает мне Фаулза. Плюешься, блюешь (не так явно, но все же), и продолжаешь читать. Выжидаешь, принимаешься за следующее. А вот традиция летнего Фаулза как-то не задалась. "Дэниел Мартин", как знак, мелькнувший в ленте, в действие не перешел. А за "Волхва" я когда-то принималась не меньше трех раз, еще до "Башни из черного дерева" и "Коллекционера". Ок, вселенная, я тебя поняла - время до сих пор не пришло.

В процессе - Ёсимото Банана "Амрита". Очень уютная, осенняя, женская, перегруженная всяческими размышлизмами. В общем, я еще долго буду ее читать)) Но что-то в ней определенно есть. В целом и моментами.

"Ночь, мы пьем кофе на темной кухне. Что-то мне это напоминает. Что-то из детства, хотя в детстве, по идее, я не должна была пить кофе. Пить кофе ночью – это как первый снег или как раннее утро после бури: всегда кажется, что что-то похожее уже было в твоей жизни…"

Мисима

Вскоре послышалось и пение; размеренное и заунывное, оно прорывалось сквозь крики и шум; я мог разобрать лишь отдельные слова, но песня явно заключала в себе главный смысл всего этого суетного и хаотического действа. Песня прославляла вульгарность единения человека с вечностью и еще ту грусть, которую несет в себе это единение, достигаемое смешением набожности и распущенности. Слились воедино все звуки: звон медных колец на церемониальном шесте священника, глухой рокот барабанов, вопли парней, тащивших носилки с алтарем. Сердце мое колотилось так сильно, что я едва мог дышать. (С тех пор радостное нетерпение для меня не столько сладостно, сколько мучительно.) Священник, несший церемониальный шест, был в маске лиса-оборотня. Золотые глаза этого мистического зверя смотрели прямо на меня, их взгляд завораживал. Я схватился за рукав кого-то из домашних и вдруг ощутил, что в ликовании, которое вызывает во мне все это зрелище, есть нечто почти пугающее. Я уже готов был бежать оттуда. Именно тогда сформировалось мое отношение к жизни: когда я слишком страстно чего-то жду, когда мое воображение заранее разукрашивает грядущее событие сверх всякой меры, в конце концов получается вечно одно и то же: наступает долгожданный миг – и я убегаю прочь.

Юкио Мисима. Исповедь маски.

Наверное, у всех есть та самая папка, куда складируется все то, что собираешься прочитать. Покрытая пылью Немым укором, как живые книги  не служит, но я делаю попытку разобраться. Но почти все последние прочитанные мною книги кем-то рекомендованы и к ней не принадлежат. А иногда ведут к другим открытиям.

Корагессан Т. Бойл. "Восток есть Восток". (Подслушано в интервью одного известного человека). Первым впечатлением после прочтения было неудомение и разочарование. От романа, который называют выдающимся, я ожидала большего, но думала, что по достоинству все же оценила. Тем более, очень заинтересовали отсылки к упоминающемуся Юкио Мисиме. Ну как, упоминающемуся... Текст будто прошит им очень искусно, и сейчас, после прочтения его "Исповеди маски", кажется, будто она служит подкладкой романа - именно притворство и бегство от данностей присуще чуть ли не всем героям романа Корагессана, в отличии от названной "Хагакурэ", заветы которой исполнил лишь один из них.

[отрывок]
Книгу   "Хагакурэ",   точнее,  ее   пересказ,  составленный  Мисимой  и
озаглавленный "Путь самурая", Хиро открыл  для себя в семнадцать лет. Он был
обычным школьником, играл в бэсубору. На поле Хиро чувствовал себя таким же,
как все,  равным среди равных. Ни  о  Дзете,  ни о  Мисиме  он  и  слыхом не
слыхивал.  Играл  неистово,  самозабвенно, губы  шептали  труднопроизносимые
имена  иностранных  звезд  бейсбола  --  Джим  Пасьорек,  Матт  Кьоу Тай Ван
Беркелоу  как магические заклинания. В них он черпал  вдохновение и надежду.
Можно  быть  полукровкой,  безродной  дворняжкой,  кем  угодно  --  неважно,
главное, чтоб ты как следует лупил по мячу. Это и есть настоящая демократия,
"чесъная игурао, страшная  месть. Месть  Фудзиме, Морите, Каваками  и прочим
пигмеям,  которые награждали его тумаками,  сломали  нос, шипели в  школьных
коридорах "маслоед"
     Своей битой Хиро  мог заставить  их  заткнуться. Они строили  ему  рожи
из-за  спины  питчера, кривлялись  из "баз", вопили  свою  похабщину, махали
рукавицами, чтобы отвлечь и сорвать удар, но бита хряснет по мячу, и -- бац!
-- они летят вверх тормашками. Бэсубору был всей его жизнью.
     Но вот однажды Хиро шел после школы домой, чувствуя на  себе неизменные
взгляды прохожих. Те сразу видели, что он неяпонец, чужак -- взглянут  раз и
тут же отведут глаза, словно он покойник, неодушевленный предмет,  столб там
или дерево, пятно  на тротуаре. Внимание  Хиро привлек  плакат, вывешенный в
витрине  книжного  магазина.  Черно-белая,  сильно  увеличенная  фотография:
обнаженный  мужчина  привязан  к  дереву,  руки  заломлены за голову из тела
торчат три черные стрелы. Мужчина умирает. Одна стрела пронзила  низ живота,
как раз над грубой набедренной повязкой, другая  впилась в бок, третья почти
по самое оперение  ушла в  темный клок волос  под мышкой. Глаза полузакрыты,
затуманенный взгляд устремлен в небеса, рот искривлен свирепой гримасой муки
и освобождения. Тело у мужчины мускулистое, прямо героическое.
     В  первый день Хиро  так и  постеснялся  войти  -- просто в  восхищении
разглядывал  витрину, не мог понять, взаправду  это или  понарошку. Кровь-то
вроде  была   настоящая,   стекала  из  ран  черными,  словно  нарисованными
ручейками. Но  уж больно картинно все это выглядело,  будто кадр из кино или
спектакля.  Может,  кровь  и  в самом  деле нарисованная?  Да  кто  бы  стал
фотографировать такую  сцену,  произойди она в жизни?  Ведь в  наши  времена
людей  не   казнят  лютой  смертью,  верно?  Да  еще  стрелами?  Может,  это
какой-нибудь  путешественник,  попавший в плен к  толстогубым  дикарям Новой
Гвинеи или Южной Америки?  Если это  так  и про  него написана  книжка, Хиро
хотел бы ее прочитать.
     Назавтра он собрал  все свое мужество и вошел в магазин. Там было тесно
и сумрачно, вдоль стен -- металлические  стеллажи с книгами, пахло газетами,
плесенью  и  фальшиво-фруктовой  сладостью освежителя  воздуха.  Полтора-два
десятка покупателей рылись в стопках  иностранных газет, бродили по проходам
между полками, нагруженные книгами.  Было тихо, как в храме, лишь  шелестели
любовно  переворачиваемые  страницы.  Хиро  приблизился  к  стойке.  Там  за
кассовым  аппаратом  сидел плечистый мужчина  в дымчатых  очках заграничного
вида.  Хиро  откашлялся.  Мужчина,  безучастно смотревший  в  окно,  коротко
взглянул на него.
     -- Я насчет плаката в витрине,  --  пробормотал  Хиро так тихо, что сам
едва расслышал.  -- Это такая книга, да? То  есть  я хочу  сказать,  про это
написана книга?
     Мужчина посмотрел  на  него повнимательнее, словно решал что-то.  Потом
вяло ответил:
     -- Это Мисима.
     Удача,  судьба,  волшебство  -- вот  что это было.  Хозяин повел Хиро к
одной из полок, и тот в нерешительности застыл перед длинным  рядом книг. Их
тут  было двадцать, двадцать  пять, а то  и тридцать, да каждая в нескольких
экземплярах,  и все написал Мисима.  Само Провидение руководило  рукой Хиро,
когда та потянула с  полки не что-нибудь, а именно "Путь самурая". Блестящая
суперобложка,  на которой  были  изображены два фехтующих дуэлянта, -- будто
танцоры, исполняющие некий сложный танец, -- сразу приглянулась Хиро. Внутрь
он  и   заглядывать  не  стал,  обложки  оказалось  достаточно.  Ну  и  еще,
разумеется,  был  плакат  в  витрине.  Хиро  расплатился  с  неразговорчивым
хозяином и поспешно выскочил  на  улицу,  напоследок  еще  раз  взглянув  на
кошмарную фотографию замученного автора.
     Как и  большинство японских мальчиков, Хиро  знал самурайскую мифологию
не хуже, чем американские подростки знают про ковбоев, бандитов и девушек из
салуна.  Бродячий  самурай, родственник  странствующего  ковбоя, --  любимый
герой японского кино, телесериалов,  дешевых авантюрных романов и  красочных
комиксов. Не говоря уж о классике вроде "Сорока семи самураев", включенной в
школьную  программу. Лет  до  восьми-девяти  Хиро тоже носился  по  двору  с
деревянным мечом  и  повязкой хатимаки на лбу, потом подрос, и  самураи с их
косичками и клинками перестали его интересовать. Книга Мисимы возвращала его
в этот забытый мир. Хиро не знал о политическом  экстремизме  Мисимы, о  его
позерстве  и гомосексуализме, даже не слышал о ритуальном самоубийстве. Зато
понял, что попал в совсем иную вселенную.
     Поначалу книга  озадачила его. Это был не роман. Ни кровавых поединков,
ни  леденящих душу  приключений,  ни героических актов самопожертвования  --
ничего такого. Это  было  исследование,  точнее,  комментарий,  составленный
Мисимой (тем самым истыканным стрелами писателем) к  средневековому трактату
"Хагакурэ". Трактат представлял  собой самурайский кодекс чести, написал его
человек по имени Дзете Ямамото.
     Хиро  не знал,  что  и думать.  Я  открыл  для себя, что истинный  путь
самурая  --  смерть, -- читал он.  --  Человеческие существа  в  этой  жизни
подобны  марионеткам...  Свобода  воли  не  более чем иллюзия.  Оказывается,
самураю позволительно румянить щеки,  если  с  утра  его мучает  похмелье, а
лучший способ совладать с нервозностью -- смочить слюной мочки ушей. Все это
звучало немного комично.
     Но  Хиро прикипел  к книге всем  сердцем, хоть  по форме изложения  она
очень напоминала  учебник или руководство по  эксплуатации -- вроде тех, что
проходили  в школе  на  занятиях  по  естественным  наукам  или  позднее,  в
мореходке,  по штурманскому делу. Замученный автор сочинения  так  и стоял у
Хиро  перед  глазами; лишь  впоследствии  он узнал, что Мисима позировал,  с
мазохистским сладострастием изображал какого-то итальянского великомученика.
Юноша  читал книгу так, словно она  требовала расшифровки, словно  благодаря
этим  письменам он  мог приобщиться  к тайным обрядам  и  древним  секретам,
которые способны вознести постигшего  их  из глубин унижения  наверх, в  мир
равных.  Это было  как  игра,  как  шарада,  как головоломка. Само  название
"Хагакурэ" -- "Потаенное средь листвы" -- казалось загадочным.
     В  последующие  недели  Хиро  еще  неоднократно наведывался  в  книжный
магазин, чтобы познакомиться и с другими  произведениями Мисимы. Потрясающий
плакат  исчез,  вместо  утыканного  стрелами  героя из  витрины  выглядывало
какое-то старческое,  птичье  лицо с  копной седых волос(Очевидно, имеется в
виду  японский  писатель,  лауреат  Нобелевской  премии  Ясунари  Кавабата).
Большая часть книг  с  той самой полки оказалась романами. Хиро прочел  их с
удовольствием, но без замирания  духа. В них  не было того  притягательного,
необъяснимого, что ощущалось в "Хагакурэ". Снова и  снова вчитывался  Хиро в
загадочные  страницы.  И  вот  однажды воссиял  свет  --  так  солнце  вдруг
выглядывает из-за туч в самый разгар бури.




Следующим буду читать снова захватившего меня Мисиму, хотя к Корагессану еще точно когда-нибудь вернусь. И мне бы хотелось сказать что-нибудь об "Исповеди маски", не вешая невольно ярлыков, но, кажется, о ней можно сказать лишь чем она не является - это не "для гомосексуалистов", это не японский экзистенциализм. Просто все как я люблю. Тонна рефлексии, самоанализа, фрустрации. (На фоне войны. Надо же, как в любимом "Отныне и вовек".)